Материал МЛТ-ЧИ

В этом году исполняется 100 лет Октябрьской революции. Век назад трудящиеся впервые в истории показали, что могут разгромить буржуазию в политической сфере и править посредством своих организаций и советов. Это показало, что трудящиеся вовсе не обречены на нескончаемую карусель экономической борьбы, кампаний за зарплату и отдельные социальные достижения, всегда разъедаемые в следующий период, но могут осуществлять власть, взяв в свои руки вожжи правления не только созданием богатства, но и его распределением при сознательном контроле.

Однако сто лет – слишком длинный период для жизни одного человека. Форма, в которой подается история Российской революции, часто создает впечатление рассказа о чем-то далеком и неосязаемом. И это порождает вопрос: насколько возможно, чтобы трудящаяся масса, сегодня настолько погруженная в создаваемые капитализмом иллюзии, разъедаемая жестокостью и угнетением этой же системы, культурно отсталая и пропитанная реакционными идеологиями, могла последовать примеру российских трудящихся и взять свою судьбу в свои руки? Не является ли сознание настолько отсталым, что отодвигает, в лучшем случае, в неопределенное будущее, возможность, чтобы трудящиеся последовали примеру Октябрьской революции? Мы думаем, что нет.

В действительности Российская революция была далека от легенды, героями которой были бы гениальные руководители, ведшие массу лишенных предрассудков и иллюзий сознательных трудящихся. Официальные варианты истории, к сожалению, опускают огромные ошибки, поражения, предрассудки, равно как всякую отсталость сознания. Из-за этого те события начинают больше напоминать литературную пьесу, нежели реальную жизнь. Не без причины Троцкий в своей «Истории русской революции» дает комментарий «неумной легенде, изображающей историю большевизма как эманацию чистой революционной идеи. На самом деле большевизм развивался в определенной социальной среде, испытывая на себе ее разнородные воздействия, в том числе и влияние мелкобуржуазного окружения и культурной отсталости. К каждой новой обстановке партия приспособлялась не иначе как путем внутреннего кризиса» (Троцкий Л. История русской революции). Чтобы понять этот процесс, важно рассмотреть некоторые моменты.

Поклонение царю

Как любое большое историческое событие, Октябрьская революция не родилась из ниоткуда. Ее траектория была бурной. Первой главой была революция 1905 года, позднее названная Лениным «генеральной репетицией». Тогда нищета молодого российского пролетариата достигла таких уровней, что в январе 1905 года сто пятьдесят тысяч петербуржских рабочих направились к царскому дворцу просить у властвующего Россией самодержца условий труда, которые бы позволяли удовлетворять базовые потребности, в первую очередь, 8-часового рабочего дня.

Но ошибается тот, кто думает, что они шли протестовать против царя. Совсем наоборот. В тот период русский диктатор пользовался почти религиозным почитанием среди крестьян и рабочих. На публичных мероприятиях, например, было достаточно распространенным, что больные трудящиеся пытались всячески прикоснуться к царю, веря, что так они смогут излечиться. В январе 1905 года трудящиеся вышли не бороться против царя, а просить его выслушать их жалобы. Они верили, что злодеями были только хозяева и чиновники, а сам царь был представителем всего народа и просто был плохо информирован о реальном положении дел в стране.

Руководил ста пятьюдесятью тысячами рабочих никакой ни профсоюз, ни революционная партия, а священник – поп Гапон, который, как вскрылось годы спустя, был тайным агентом полиции. Манифест, обращенный к царю, больше походил на мольбу. Мы приводим выдержки из этого интересного документа, демонстрирующего отношение народа к царю, имеющее аналоги и сегодня:

«Государь! Мы, рабочие города С.-Петербурга, наши жены, дети и беспомощные старцы-родители пришли к тебе, государь, искать правды и защиты. Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей, к нам относятся, как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать. Мы и терпели, но нас толкают все дальше и дальше в омут нищеты, бесправия и невежества; нас душат деспотизм и произвол, и мы задыхаемся. Нет больше сил, государь! Настал предел терпению! Для нас пришел тот страшный момент, когда лучше смерть, чем продолжение невыносимых мук. И вот мы бросили работу и заявили нашим хозяевам, что не начнем работать, пока они не исполнят наших требований. Мы немногого просили: мы желаем только того, без чего жизнь – не жизнь, а каторга, вечная мука… Все оказалось, по мнению наших хозяев, противозаконно, всякая наша просьба – преступление, а наше желание улучшить наше положение – дерзость, оскорбительная для наших хозяев… Государь! Нас здесь больше трехсот тысяч – и все это люди только по виду, только по наружности; в действительности же за нами не признают ни одного человеческого права, ни даже права говорить, думать, собираться, обсуждать наши нужды, принимать меры к улучшению нашего положения. Всякого из нас, кто осмелится поднять голос в защиту интересов рабочего класса, – бросают в тюрьму, отправляют в ссылку. И это-то нас и собрало к стенам твоего дворца. Тут мы ищем последнего спасения. Государь!… Не откажи в помощи твоему народу, выведи его из могилы бесправия, нищеты и невежества, дай ему возможность самому вершить свою судьбу, сбрось с него невыносимый гнет чиновников. Разрушь стену между тобой и твоим народом, и пусть он правит страной вместе с тобой. Ведь ты поставлен на счастье народу, а это счастье чиновники вырывают у нас из рук; к нам оно не доходит, – мы получаем только горе и унижение!… Вот, государь, наши главные нужды, с которыми мы пришли к тебе! Повели и поклянись исполнить их, и ты сделаешь Россию счастливой и славной, а имя свое запечатлеешь в сердцах наших и наших потомков на вечные времена. А не повелишь, не отзовешься на нашу мольбу, – мы умрем здесь, на этой площади, пред твоим дворцом. Нам некуда больше итти и незачем! У нас только два пути: или к свободе и счастью, или в могилу. Укажи, государь, любой из них, мы пойдем по нему беспрекословно, хотя бы это и был путь к смерти. Пусть наша жизнь будет жертвой для исстрадавшейся России! Нам не жалко этой жертвы, мы охотно приносим ее!».

Но это движение было встречено пулями, став эпизодом, получившим название «Кровавое воскресенье». С этого процесса началась Первая Российская революция, потерпевшая поражение, спустя много месяцев борьбы. Но из этой революции миллионы рабочих извлекли урок: царь – не наш союзник. Впервые появились Советы рабочих, с их рождением рабочие поняли, что могут пойти намного дальше завоевания прибавок к заработку.

Более десятилетия спустя, Ленин скажет: «Испытываешь странное чувство, когда читаешь теперь эту петицию необразованных, неграмотных рабочих, руководимых патриархальным священником. Невольно напрашивается параллель между этой наивной петицией и современными мирными резолюциями социал-пацифистов, т. е. людей, которые хотят быть социалистами, а на деле являются лишь только буржуазными фразерами. Несознательные рабочие дореволюционной России не знали, что царь является главой господствующего класса, именно класса крупных землевладельцев, которые уже тысячью нитей связаны с крупной буржуазией и готовы защищать всеми средствами насилия свою монополию, привилегии и барыши».

Но сразу же добавляет: «Но при всем том большое различие между ними заключается в том, что современные социал-пацифисты в большой степени – лицемеры, которые кроткими внушениями стремятся отвлечь народ от революционной борьбы, в то время, как необразованные русские рабочие дореволюционной России доказали делом, что они – прямые люди, впервые пробудившиеся к политическому сознанию» («Доклад о революции 1905 года», 1917).

Но не будем обманываться. Царизм еще сохранял огромный престиж у крестьян, составлявших в тот период 80% населения страны, и даже среди существенной части рабочих. Исторический процесс, кульминацией которого стала Октябрьская революция 1917 года, происходил при бесчисленных приливах и отливах в сознании.

Через восемь лет после этой первой революции, в 1913 году, Романовы дефилировали по всей стране, отмечая 300 лет своей династии. Толпы сопровождали это имперское дефиле, как в городах, так и в деревне. Как пишет Орландо Файджес, «во время празднования своего трехсотлетия династия Романовых представила миру блистательную картинку власти и богатства монархии. Речь идет не просто о пропаганде. Чествование династии и прославление ее истории стремились, безусловно, вызвать благоговение и народную поддержку основе самодержавия». Это было празднование фиктивного единства между царизмом и русским народом. Как пишет Файджес, «кампания трехсотлетия была апогеем этой легенды… Царь восхвалялся за свой стиль жизни, за простые вкусы, за доступность для простого народа, доброту и мудрость».

Этот юбилей сопровождался такой демонстрацией преданности царю, что Лондонская газета Таймс, как цитирует Файджес, писала: «ничье будущее не кажется таким уверенным и блестящим… Ничто не могло выразить персоне императора такую любовь и преданность, как это всякий раз делало население при появлении Его Величества. Нет сомнения, что в этой сильной привязанности масс к персоне императора коренится большая сила русского самодержавия».

В тот момент, при этом помпезном и напыщенном праздновании, с толпами, почти религиозно следовавшими за царем, мало кто мог себе представить, что революция уже появлялась на горизонте и дни самодержца были сочтены.

Но это только одна глава иллюзий в сознании, предшествовавших революции 1917 года. В различных организациях, стремившихся направить эту массу рабочих и крестьян к социальным трансформациям, путаница превращалась в хаос.

Националистическое опьянение и предательство «левых» партий

Если русский народ характеризовался культурной отсталостью, всевозможными иллюзиями, то, может быть, революция стала результатом крепкого единства и высокой сознательности левых организаций? Ничего подобного. В действительности с так называемыми «левыми» партиями произошло прямо противоположное. Как пишет Троцкий, «Легче теоретизировать о перевороте задним числом, чем впитать его в плоть и кровь прежде, чем он совершился. Приближение восстания неизбежно вызывало и будет вызывать кризисы в партиях восстания» («История русской революции»).

Российской революции предшествовал самый большой кризис из когда-либо случавшихся в марксистском движении: предательство и полный крах II Интернационала в связи с разразившейся в 1914 году Первой Мировой войной. В то время в немецкий пролетариат был профсоюзно и политически самым организованным в мире. Немецкая социал-демократия была могущественной партией, преобладавшей в профсоюзах, имевшей места парламенте, а ее политика была слышна во всех концах Европы. Недаром российские рабочие активисты имели перед своими глазами пример Германии.

Однако 1914 год положил конец социал-демократии как инструменту трудящихся, когда эта партия проголосовала за военные кредиты, поддержав вступление Германии в войну, ведущуюся руками трудящихся разных стран ради интересов господствующего класса.

Это широко известный факт. Но тогда с развитием империалистических конфликтов – особенно Германии против Франции и Англии – националистическая атмосфера укрепилась по всей Европе. В ряде случае сами рабочие, собравшись вокруг немецкого парламента, требовали от социал-демократии поддержать военные кредиты. Как показывает историк Модрис Экштейнс, «социал-демократы, находясь, с одной стороны, под давлением пришедшей в движение царской армии и усилившейся угрозы со стороны России, а с другой стороны – под давлением серии демонстраций патриотического характера, начали примыкать к националистическому делу. Одни социалистические руководители позволили увлечь себя оргии эмоций. Другие чувствовали, что не могут плыть против течения общественного мнения. Если бы руководители СДПГ не проголосовали за военные кредиты, социалистические депутаты были бы затоптаны до смерти перед Бранденбургскими воротами… Все оппозиционные силы были унесены этим потоком» («Война и рождение современной эры»).

Немецкого националистического опьянения не избежала практически ни одна организация, в том числе боровшиеся против угнетений или члены еврейской организации. В этом отношении, как пишет Экштейнс, «наэлектризованная атмосфера толкала организации любого типа и социальные сектора публично заявлять о своей приверженности германскому делу. Например, борцы за права женщин и гомосексуалистов соединялись на «праздновании национальности»; а ассоциация немецких евреев в Берлине опубликовала 1 августа свое заявление, одно из пышных утверждений которого провозглашало: «Очевидно, что каждый немецкий еврей по зову долга готов отдать всю собственность и всю кровь»».

Во Франции Виктор Серж – в то время анархист и политический заключенный – растерянно описывает как «внезапное превращение немецких социал-демократов и французских профсоюзных деятелей и анархистов нам казалось неподдающимся пониманию. Значит, они не верили ни во что, о чем говорили вчера?… Неистовое пение толпой Марсельезы, сопровождающей манифестации, долетало до тюрьмы. Мы слышали также «На Берлин! На Берлин!». Этот бред, для нас необъяснимый, выражал апогей непрерывной социальной катастрофы» («Воспоминания революционера»).

Как можно видеть, почти все организации под давлением общественного сознания капитулировали империалистической войне.

В России не было иначе. Масса резко приняла сторону войны. Как рассказывает Родзянко, председатель российской Думы, «толпа вставала на колени, чтобы петь гимн «Боже, Царя храни», а затем поднималась в приветствии». Как пишет Марк Ферро, Родзянко «спросил двух рабочих: как обстоят дела с вашими забастовками, с требованиями в Думе?», а рабочие ответили: «Мы этими делами еще займемся, но сейчас необходимо защищать Отечество»». В этой же обстановке будущий председатель Временного Правительства Керенский говорил: «В одночасье настолько изменились чувства всего народа. От забастовок, баррикад и революционного движения не осталось ничего, как в Петербурге, так и в остальной стране» («Николай II – последний царь»).

В этой ситуации выступавшие против войны Ленин и большевики оказались абсолютно изолированными. Троцкий писал: «Большинство вождей рабочих партий оказались в войне на стороне своей буржуазии. Ленин окрестил их направление, как социал-шовинизм: социализм на словах, шовинизм на деле. Измена интернационализму не упала, однако, с неба, а явилась неизбежным продолжением и развитием политики реформистского приспособления к капиталистическому государству» («Сталин»). Ленин, в свою очередь, в известном манифесте «Оппортунизм и крах II Интернационала» заявлял: «Политическое содержание социал-шовинизма и оппортунизма одно и то же: сотрудничество классов, отречение от диктатуры пролетариата, отказ от революционных действий, помощь «своему» правительству в трудной ситуации вместо использования этих трудностей для целей революции».

Капитуляция войне организаций, называвшихся революционными, настолько изолировала большевистскую партию в тот момент, что мало кто видел на горизонте возможность революции в России или в другом месте. Как заключает Марк Ферро, «В 1914 году никто не подозревал о том, что ясно видел только Ленин, утверждая, что война – это самый большой подарок Николая II революции. Напротив, считалось, что начало военных действий означало двойную смерть революционного движения. Потому что, за исключением большевиков, не бросились ли по всему миру руководители и массы в объятия врага? Кроме того, российские революционеры были настолько разделены между собой, что никто больше их не считал способными достичь своей цели».

Действительно, фрагментация российских так называемых левых организаций, рабочих или нет, была такой сильной, что была бы необходима отдельная статья для ее описания. Кроме того, линия большевистской политики, известная как пораженческая, ориентированная на поражение собственного правительства, привлекала очень мало сторонников, и почти все были против большевиков. Но три года спустя, уже при Временном Правительстве, появившемся после Февральской революции, уже мало кто верил, что кто-то кроме большевиков может вытащить Россию из войны.

Большевики не были ясновидящими

Таким образом, при специфике своего времени, сознание российских трудящихся в ту эпоху, в одни моменты – с почти религиозной преданностью кровавому диктатору, в другие – с поддержкой войны между рабочими за чуждые им интересы, не сильно отличалось от отсталости, предрассудков и иллюзий, которые мы в иных формах видим сегодня. Но также неправда, что руководители Октябрьской революции были ясновидящими автоматами, свободными от давлений действительности.

Немногим известно, что большевики сначала были против манифестации 23 февраля 1917 года, которая закончилась свержением самодержавия. И причиной тому была ошибочная оценка состояния сознания российских рабочих на тот момент. За несколько месяцев до этих событий, в конце 1916 года, большевики руководили серией забастовок в Петрограде против плохих экономических условий рабочих. Однако в условиях порожденного войной кризиса эти забастовки потерпели поражение и закончились массовыми увольнениями. Поэтому «когда был создан комитет для организации демонстраций 23 февраля, большевики отказались участвовать, считая, что любая подобная инициатива была бы преждевременной. Не доказали ли этого все отступления предыдущих месяцев?». Более того, большевистские руководители опасались подвергнуться физическим нападениям в рабочих районах в случае призыва к этой манифестации. Однако «утром 23 февраля, увидев, что забастовщики вышли на демонстрацию, большевики решили участвовать в ней» (Ферро).

Это одна из самых ироничных страниц истории: партия, руководившая Октябрьской революций, не верила в возможность успеха первого акта этой революции. Но речь шла не о принципиальном вопросе. В условиях объективных противоречий, порожденных империалистической войной, которая несколькими годами ранее вызывала всеобщий энтузиазм, эволюция сознания трудящихся двигалась теперь в противоположном, чем в 1914 году, направлении к все более радикальным позициям.

Даже Ленин, главный руководитель большевистской партии, был далек от предвидения сильного изменения в сознании трудящихся в открывающейся революционной ситуации. Накануне Февральской революции 1917 года, в январе, при выступлении на одном из собраний швейцарских студентов, посвященном революции 1905 года, несмотря на отстаивание необходимости перевести империалистическую войну в гражданскую войну против буржуазии, он закончил речь следующими словами: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции. Но я могу, думается мне, высказать с большой уверенностью надежду, что молодежь, которая работает так прекрасно в социалистическом движении Швейцарии и всего мира, будет иметь счастье не только бороться, но и победить в грядущей пролетарской революции».

В тот момент Ленин не представлял себе, что эта будущая революция уже стучится в двери. В следующем месяце царь был свергнут борющимися рабочими, а еще через девять месяцев, с приливами и отливами в сознании, с иллюзиями и их крушением, трудящиеся, снова организовавшиеся в советы, взяли власть под руководством ленинской большевистской партии.

Российская революция: нужда и сознание

Как можно видеть, процесс был не результатом какого-то заранее написанного сценария, но создавался живыми людьми. Сегодня мы можем видеть похожие примеры отсталости сознания, всевозможные иллюзий и путаницу, и одновременно мы видим ту же эксплуатацию и угнетение – и потому те же нужды. Российская революция учит нас, что пока существует капиталистическое общество, социалистическая революция – это не написанная заранее глава книги или истории, и не мечта об отдаленном будущем, но единственный решительный выход для трудящихся.

Из-за давления объективных нужд – результата противоречий, который капитализм навязывает всем – мы могли видеть в эпизодах революции 1917 года поворот развития сознания в противоположном направлении. Поворот был настолько радикальным, что после победоносной революции – несколько лет спустя после почти всеобщего националистического опьянения – солдаты господствующих держав, ориентируясь на Октябрьскую революцию, стали поворачивать свое оружие против якобы представителей своей страны. Показательным примером стало нежелание солдат союзников бороться против большевизма. Как описывает это Ферро,  «Союзники хотели вызвать крушение Советов, не только изолируя их от Европы «санитарным кордоном» маленьких буферных государств. Однако французские и британские солдаты с 1918 года восставали, отказываясь бороться против большевизма. Эти искры множились, вызывая у западных лидеров еще большее беспокойство, чем агитация, проводимая в собственной метрополии социалистами и противниками интервенции. Их одновременным проявлением стало то, что в 1919 году Клемансо и Ллойд Джордж усомнились в отправке новых войск в Россию: не вернутся ли они в Европу, чтобы осуществить социальную революцию?» («Российская революция 1917 года»).

Сознания масс с его шатаниями, прогрессом и откатами, должно, конечно, служить параметром для определения времени и формы тех или иных действий. Однако основой выработки политики большевистская партия имела исторические потребности конкретного социального класса. В конечном счете, по словам Троцкого, «Быстрые изменения массовых взглядов и настроений в эпоху революции вытекают, следовательно, не из гибкости и подвижности человеческой психики, а, наоборот, из ее глубокого консерватизма… В революцию массы входят не с готовым планом общественного переустройства, а с острым чувством невозможности терпеть старое» («История русской революции»).

Это не значит, что господствующее среди трудящихся сознание не имеет большого значения. Напротив, это очень важный фактор. Однако его развитие не происходит линейно. Вопрос резюмирован Троцким следующим образом: «Во время революции классовое сознание – самый динамичный процесс, который напрямую определяет ход революции. Возможно ли было сказать в январе 1917 или даже в марте, после поражения царизма, «созрел» ли русский пролетариат достаточно для завоевания власти через восемь или девять месяцев? В это время рабочий класс был в целом социально и политически разнородным. За годы войны он обновился на 30 или 40% за счет прихода в его ряды мелкой буржуазии, происходящей из крестьянства и часто реакционной, женщин и молодежи. В марте 1917 года большевистская партия продолжала оставаться в рабочем классе в незначительном меньшинстве, и, кроме того, были разночтения в самой партии. Огромное большинство рабочих поддерживало меньшевиков и «социалистов-революционеров», то есть консервативных социал-патриотов. Еще более неблагоприятной была ситуация в армии и крестьянстве, к чему нужно добавить общий низкий уровень культуры в деревне, недостаток у широких слоев пролетариата политического опыта, особенно в провинции, что изолировало солдат и крестьян».

Однако, несмотря на эти факторы, рассмотренные в этой статье, Троцкий продолжает: «Взяв в качестве исходной точки уровень их «зрелости», необходимо толкать их вперед, заставляя понять, что враг вовсе не всемогущ, что он раздираем собственными противоречиями и что за его внушительным фасадом царит паника. Если бы большевистская партия потерпела неудачу в этой задаче, то нельзя было бы даже говорить о победе пролетарской революции. Советы были бы разгромлены контрреволюцией, а мелкотравчатые мудрецы по всему миру писали бы статьи, говоря, что только мечтателям могла присниться диктатура пролетариата в России при таком численно незначительном и незрелом рабочем классе, каким он был» («Класс, партия и руководство»).

Партия играет в этом процессе фундаментальную роль – не потому, что обладает способностью ясновидения или может предсказывать, что революция произойдет через месяцы, годы или десятилетия. Не в этом дело. Как писал Троцкий, «Высокий закал большевистской партии сказывался не в отсутствии разногласий, шатаний и даже потрясений, а в том, что она в труднейшей обстановке своевременно справлялась с внутренними кризисами и обеспечивала себе возможность решающего вмешательства в события. Это и значит, что партия, как целое, была вполне пригодным инструментом революции» («История русской революции»).

Действительность, подведшая к Октябрьской революции 1917 года, не очень отличается от сегодняшних дней в плане господства всевозможной путаницы, иллюзий и отсталости в сознании отдельных людей и трудящихся. Не существовало тогда и ясновидящих автоматов, не совершающих ошибок. И тоже не было даже постепенного усиления левых организаций. Но, несомненно, решающим было существование партии, которая понимала актуальность революции и выстраивала под нее свою деятельность. Это, несомненно, главный урок Октябрьской революции для всех, кто борется и ориентируется на свержение капитализма и на строительство новой формы общества. Этот опыт нисколько не преуменьшает важность вопроса сознания трудящихся масс для осуществления революционного процесса. Но он исторически отвергает всякую интерпретацию революционной программы, основанную на феноменологии сознания; иными словами, отвергает тезис, что революция предполагает постепенное развитие по этапам сознания трудящихся.

ПОДЕЛИТЬСЯ