Материал МЛТ.

«Слеп тот, кто не видит, что классовая борьба неизбежно ведет к вооруженному конфликту» (Троцкий).

Красный террор в Советской России формально был принят 3 сентября 1918 года с указом Народного Комиссара внутренних дел Григория Петровского. Он постановлял конец благожелательности, арест правых эсеров, взятие в заложников из среды буржуазии и военных, коллективные расстрелы.

Это произошло после убийств советского Комиссара печати, пропаганды и агитации Володарского 20 июня 1918 года, руководителя петроградского ЧК и руководителя большевистской партии Урицкого провокатором Леонидом Каннегисером, связанным с Савинковым, и после покушения на Ленина Фанни Каплан 30 августа. Последняя дважды выстрелила в Ленина. Одна пуля пробила легкое, застряв возле правой ключицы, другая ранила в плечо. Это покушение стало одной из причин ухудшения здоровья руководителя, ставшего основой его последующих инсультов и смерти.

Буржуазный террор

Красный террор продолжал революционную традицию «террора», применявшегося во всех революционных процессах, особо выразившись в буржуазных революциях, как Пуританская революция, также известная как английская гражданская война, при которой Оливер Кромвель обезглавил Карла I; Французская революция Дантона и Робеспьера; и Американская революция Томаса Джефферсона и Джорджа Вашингтона. Это были процессы, в которых буржуазия играла прогрессивную роль в борьбе против феодального общества.

Террор якобинцев был намного более кровавым, чем большевиков: Французская революция обезглавила военных Нанта, Лиона, Вандеи. Только в Париже в течение девяти дней после декрета 22 прериаля были гильотинированы 1.376 человек – в стране с населением 25 млн человек. По этому поводу Ленин писал: «Нас упрекают, что мы применяем террор, но террор, какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, не будем применять. Когда мы арестовывали, мы говорили, что мы вас отпустим, если вы дадите подписку в том, что вы не будете саботировать». [1]

Робеспьер писал: «Атрибутами народного правительства в революции являются добродетель и террор: добродетель, без которой террор пагубен, террор, без которого добродетель бессильна. Террор – это не более чем правосудие, быстрое, жесткое и непреклонное; и потому это продолжение добродетели». Томас Джефферсон отмечал: «В борьбе, которая была необходима, многие виновные пали без судебных формальностей, а с ними некоторые невинные… Было необходимо использовать народную руку – машину, которая не так слепа, как пули и бомбы, но до известной степени слепа». [2]

На самом деле террор как инструмент классового угнетения существовал еще до Средневековья, но был способом имущих классов сохранять под своим контролем бедные классы. Во времена Генриха VIII были казнены 70.000 воров, молодых и старых. Елизавета I вешала от трехсот до четырехсот бедняков в год. Во Франции при Людвиге XVI все неработающие дееспособные мужчины от шестнадцати до семидесяти лет отправлялись на каторгу. [3]

Маркс дал научную трактовку террора: есть «только одно средство сократить, упростить и концентрировать кровожадную агонию старого общества и кровавые муки родов нового общества, только одно средство – революционный террор». [4]

Виктор Серж: «Никогда не было войны или революции без террора… В конечном счете проблема победы в гражданской войне та же, что в войне между государствами. Речь идет об уничтожении одной – лучшей – части живых сил противника и деморализации и разоружения другой». [5] Дзержинский писал: «Террор – абсолютная необходимость во время революции».

Контрреволюционный террор

Но буржуазный террор использовался не только для прогресса революций. Он использовался также при Июньской революции 1848 года во Франции генералом Кавеньяком, бывшим командующим Алжиром, который расстрелял 1.500 восставших. Он приговорил к тюрьме без права на защиту 12.000 рабочих и 4.000 депортировал в Алжир. Энгельс писал: «После пятидневной героической борьбы рабочие были побеждены. И тут над безоружными пленниками была учинена кровавая расправа, невиданная со времён гражданских войн, которые привели к падению Римской республики. Буржуазия впервые показала, с какой безумной жестокостью мстит она пролетариату, когда он осмеливается выступить против неё как особый класс с собственными интересами и требованиями. Но всё же 1848 г. был ещё детской игрой в сравнении с неистовствами буржуазии в 1871 году.». [6]

Во время Парижской Коммуны репрессии Тьера убили как минимум 50.000, от 20.000 до 25.000 были расстреляны после сражений. 43.000 человек были арестованы, 3.000 отправлены в лагеря, 4.000 депортированы и 5.000 осуждены к различным наказаниям. На фоне этого Коммуна расстреляла 60 заложников.

Франческо Риччи в статье «Парижская Коммуна (1871), предшественница Петроградской Коммуны (1917)» отмечает: «Трудно найти в период, предшествовавший Парижской Коммуне, расправы подобной той, что буржуазия со всей жестокостью учинила после падения первого в истории рабочего правительства. Мы должны были бы вернуться в те времена, когда шесть тысяч рабов армии Спартака были распяты Крассом на Аппиевой дороге в назидание тем, кто посмел бы восстать против Рима». [7]

Снова Энгельс пишет: «После восьмидневной борьбы пали последние защитники Коммуны на высотах Бельвиля и Менильмонтана, и тогда зверское истребление безоружных мужчин, женщин и детей, происходившее во всё возрастающих масштабах в течение целой недели подряд, достигло своего апогея. Ружьё, заряжающееся с казённой части, убивало недостаточно быстро, и побеждённых расстреливали из митральез целыми сотнями. «Стена коммунаров» на кладбище Пер-Лашез, где произошло последнее массовое убийство, стоит ещё и теперь как немой, но выразительный свидетель того неистовства, на какое способен господствующий класс, когда пролетариат осмеливается выступить на защиту своих прав. Затем, когда оказалось, что перебить всех невозможно, начались массовые аресты и расстрелы жертв, произвольно выхваченных из рядов пленных; остальных уводили в большой лагерь, где они должны были ожидать военного суда». [6]

Виктор Серж описывает что-то подобное, произошедшее при расправе над революцией в Финляндии в 1917 г.: «Подавление было жесточайшим, были убиты сотни жен и детей рабочих, более 300 тел было подобрано на улице. Маннергейм осадил Таммерфорс, где отчаянно сопротивлялись 10 бойцов красной милиции под руководством русских офицеров. Борьба шла за каждый дом, несколько дней уличных боев. 200 русских были расстреляны, среди них Булатцель и Муханов, 2.000 убиты и 5.000 арестованы. Решающее сражение произошло в Тавастгусе, между Таммерфосом и Гельсингфорсом. По подсчетам в нем погибли 10.000 мужчин и женщин. Всего белыми были убито около 30.000 пролетариев, кроме этого 70.000 были помещены в лагеря. Медицинские доклады свидетельствуют, что за первые 26 дней умерли 2.347 заключенных, а средняя смертность в этих лагерях составляла 400 человек в неделю. Все организованные рабочие были расстреляны или брошены в тюрьму». [5]

Немецкая революция 1918 года была жестко подавлена правительством «Народного Фронта», сформированным социал-демократией Фридриха Эберта. Фрайкоры (натренированные и подготовленные для гражданской войны отряды) под командованием социал-демократа Густава Носке устроили большую бойню и убили Розу Люксембург и Карла Либкнехта.

В расправе над китайской революцией 1927 года были убиты 547.000 человек; из них 25.000 в сталинской авантюре в Кантоне в декабре месяце. Не говоря уже о 30 миллионах человек, убитых режимом нацистов, согласно официальной статистике. Диктатуры в Латинской Америке, особенно чилийская с 20.000 убитых и аргентинская с 30.000, не уступают побоищу, устроенному против революции в Алжире, о числе жертв которой нет точных данных, но счет идет на тысячи. Или этническая чистка палестинского народа, проведенная сионистами.

В Бразилии насилие против восставших моряков в Револьте-да-Шибата в 1910 году создало исторический прецедент, свидетельствующий, что в национальной бразильской буржуазии нет ничего пацифистского.

В конце 1937 года Троцкий писал: «Когда рабочие и крестьяне вступают на путь своей революции, т. е. захватывают заводы, имения, изгоняют старых владельцев, овладевают властью на местах, то у буржуазной контрреволюции – демократической, сталинской или фашистской, все равно – нет никаких других средств остановить это движение, кроме кровавого насилия, дополненного ложью и обманом. Преимущество сталинской клики на этом пути состояло в том, что она сразу начала применять методы, которые были не по плечу Асаньям, Компанисам, Негриным и их левым союзникам». [8]

Современный буржуазный террор действует обычно с исключительной жестокостью, чтобы уничтожить своего классового врага. Побежденная революция или поражение революционного процесса, вне зависимости от их потерь, всегда будут стоить пролетариату дороже, чем победоносная революция, сколько бы жертв она ни потребовала.

Красный террор

Красный террор отличен от буржуазного. Он «всегда менее кровав, чем белый террор. Его осуществляет трудящаяся масса против классов, находящихся в обществе в меньшинстве. Он лишь дополняет действие новых экономических и политических факторов, в то время как белый террор, напротив, проводится привилегированным меньшинством против трудящихся масс, которые он должен обескровить и опустошить. Только за одну неделю на улицах Парижа версальцы породили больше жертв, чем ЧК приговорил к смерти на протяжении трех лет на всей территории огромной России». [5]

Белый террор

В российской революции первая расправа буржуазии над рабочими произошла через три дня после взятия власти, когда силы революции заняли московский Кремль. Он продолжался на территориях, занятых Белой Армией во время Гражданской войны. Корнилов резюмировал вопрос в следующей манере: «Чем больше террор, тем больше наши победы», и пообещал «выжечь полстраны и пролить кровь трех четвертей всех русских» ради восстановления капитализма [5]. Деникин был известен массовыми казнями и грабежом. В одном только маленьком городе Фастове под Киевом он убил 1.500 евреев, в большинстве своем стариков, женщин и детей [9]. Уинстон Черчилль лично предупреждал его, что его антисемитизм и погромы ставили ограничения на английскую поддержку его войск. Но Деникин и его офицеры называли Вудро Вильсона и Ллойда Джорджа «евреями» за малую поддержку, получаемую от этих империалистических держав.

Адмирал Колчак в Восточной Сибири отдал приказ расстреливать всех попавшихся большевиков и их сообщников, в число которых попало большое количество женщин и детей. А после переворота против правительства эсеров и меньшевиков в этом районе он арестовал и отправил в ссылку всех, кто еще не был расстрелян.

Чехословацкий корпус перерезал горло сотням коммунистов в районах, по которым прошел, – в Сибири, на Волге, на Урале. «Демократическое» правительство эсеров и меньшевиков в Поволжье истребиляло большевиков, а города оставались на осадном положении.

Ленин: «На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов». [10]

Полемика с пацифистами

В «Уроках московского восстания» Ленин жестко критиковал Плеханова, который делал о революции 1905 года вывод, что «нечего было начинать несвоевременную стачку, что «не нужно было браться за оружие»». Ленин называя это близорукостью и оппортунизмом, утверждал: «Напротив, нужно было более решительно, энергично и наступательно браться за оружие, нужно было разъяснять массам невозможность одной только мирной стачки и необходимость бесстрашной и беспощадной вооруженной борьбы. И теперь мы должны, наконец, открыто и во всеуслышание признать недостаточность политических забастовок, должны агитировать в самых широких массах за вооруженное восстание, не прикрывая этого вопроса никакими «предварительными ступенями», не набрасывая никакого флера. Скрывать от масс необходимость отчаянной, кровавой, истребительной войны, как непосредственной задачи грядущего выступления, значит, обманывать и себя, и народ». [11]

После революции 1917 года более глубокая теоретическая полемика по этому вопросу велась советскими революционерами против Карла Каутского, которого Ленин называл «ренегатом». Они полемизировали с его книгой «Диктатура пролетариата» из-за отказа борьбе рабочего класса в революционных методах, за апологию мирной революции против революции насильственной, отрицающую даже сами буржуазные процессы и отвергающую классовый характер буржуазной демократии.

В итоге Ленин говорил, что «Каутский берет из марксизма то, что приемлемо для либералов, для буржуазии (критика средневековья, прогрессивная историческая роль капитализма вообще и капиталистической демократии в частности), и выкидывает, замалчивает, затушевывает в марксизме то, что неприемлемо для буржуазии (революционное насилие пролетариата против буржуазии для ее уничтожения). Вот почему Каутский и оказывается неизбежно, в силу его объективного положения и какова бы ни была его субъективная убежденность, лакеем буржуазии».

«Буржуазная демократия, будучи великим историческим прогрессом по сравнению с средневековьем, всегда остается – и при капитализме не может не оставаться – узкой, урезанной, фальшивой, лицемерной, раем для богатых, ловушкой и обманом для эксплуатируемых, для бедных. Вот этой истины, составляющей существенную составную часть марксистского учения, “марксист” Каутский не понял. Вот в этом – коренном – вопросе Каутский преподносит “приятности” для буржуазии вместо научной критики тех условий, которые делают всякую буржуазную демократию демократией для богатых».

И совсем категорично: «Революционная диктатура пролетариата есть власть, завоеванная и поддерживаемая насилием пролетариата над буржуазией, власть, не связанная никакими законами… Необходимость же этого насилия в особенности вызывается, как подробнейшим образом и многократно объясняли Маркс и Энгельс (особенно в “Гражданской войне во Франции” и в предисловии к ней), – тем, что существует военщина и бюрократия».

«Каутский извратил самым неслыханным образом понятие диктатуры пролетариата, превратив Маркса в дюжинного либерала… Когда Каутский «истолковал» понятие «революционной диктатуры пролетариата» таким образом, что исчезло революционное насилие со стороны угнетенного класса над угнетателями, то в деле либерального искажения Маркса был побит всемирный рекорд. Ренегат Бернштейн оказался щенком по сравнению с ренегатом Каутским». [12]

Лацис писал против Каутского: «Они спали между февральской и октябрьской революциями и надеются, что другие сделают необходимую грязную работу для построения нового коммунистического порядка, чтобы войти в него с незапачканными руками и чистыми накрахмаленными воротничками» [13]. Следуя идее у Троцкого: «Не в белых перчатках по лаковому полу пройдем мы в царство социализма».

Троцкий тоже полемизировал с Каутским в 1920 году в «Терроризме и коммунизме». «Красный террор принципиально не отличается от вооруженного восстания, прямым продолжением которого он является. “Морально” осуждать государственный террор революционного класса может лишь тот, кто принципиально отвергает (на словах) всякое вообще насилие – стало быть, всякую войну и всякое восстание… Террор может быть очень действителен против реакционного класса, который не хочет сойти со сцены». [14]

Цель – запугать врага

ЧК публиковала в газетах много сообщений о расстрелах контрреволюционеров, заключении в тюрьму великих князей, аристократов, офицеров, журналистов, финансистов, промышленников и коммерсантов. Эта публичность была очень важна. Поскольку целью Красного террора было не истребить врага, но запугать его, чтобы он прекратил плести заговоры и, если возможно, служил рабочему государству.

Террористы-эсеры, стрелявшие в Ленина в январе 1920 года, были арестованы, прощены, а затем стали большевиками.

По ходу событий сама партия старается умерить террор. Петроградская «Красная газета» писала: «Буржуазия получила жестокий урок. Пусть наши враги дадут нам строить новую жизнь. И, несмотря на их затаенную злобу, мы прекратим их преследовать… Судьба буржуазии в ее собственных руках». [5]

«Мы можем выделить в пользу ленинского ЦК некоторые смягчающие обстоятельства, важные в глазах социологии. Молодая советская республика жила в окружении смертельных угроз. Выданная ею индульгенция генералам, как Краснову и Корнилову, потом стоила ей крови. Старый режим широко использовал террор. Начало применению террора было положено белыми в ноябре 1917, когда были убиты рабочие арсенала Кремля, и в еще большем масштабе финскими реакционерами в первые месяцы 1918 – еще до провозглашения Красного террора. Социальные войны XIX века после июньских дней 1848 и Парижской Коммуны 1871 имели характеристиками массовое истребление побежденных пролетариев. Русские революционеры знали, что ожидало их в случае поражения. Даже в такой ситуации ЧК поначалу была мягка, до лета 1918. Но когда «красный террор» был объявлен после контрреволюционных мятежей, после убийства Володарского и Урицкого, после покушения на Ленина, ЧК начала расстреливать заложников, подозреваемых и врагов только для того, чтобы успокоить и контролировать народный гнев. Дзержинский очень опасался неумеренности местных ЧК; в этом отношении поучительна статистика расстрелянных чекистов». [5]

В январе 1921 года, с приближением окончания Гражданской войны, декретируется сокращение полномочий ЧК и отмена смертной казни.

Полемика с Виктором Сержем

Многие революционеры ставили по сомнение необходимость существования ЧК, в том числе Каменев внутри большевистской партии и Максим Горький и Виктор Серж вне ее. Но Ленин и Троцкий опровергали их обеспокоенность. Карл Радек был против расстрелов: «Мы должны ранить буржуазию в ее экономических привилегиях». Бухарин выражал много сомнений, но поменял точку зрения после того как анархисты бросили бомбу на одно собрание в Москве во время его выступления, 12 человек были убиты, 55 ранены, в том числе сам Бухарин. Так же как Раковский, которому угрожали бомбой во время мирных переговоров с правой украинской Радой.

Виктор Серж писал: «Самой непостижимой ошибкой, которую совершили эти социалисты (большевики), наделенные большими историческими знаниями, было создание Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, шпионажем, дезертирством, сокращенно называемая ЧК, которая судила обвиняемых и просто подозреваемых, даже не слыша или не видя их, не давая им, как следствие, никакой возможности на защиту… Позволено ли социалистам забывать, что публичность процессов – это единственная гарантия против произвола и коррупции, чтобы не откатиться дальше ускоренных процедур Фукье-Тенвиля? Ошибка и ответственность очевидна, последствия были устрашающими, поскольку ГПУ, то есть расширенная ЧК с новым названием, в итоге истребила все революционное большевистское поколение…». [15]

«Формирование ЧК было одной из самых серьезных и недопустимых ошибок, совершенных большевистскими лидерами в 1918 году, когда под давлением блокад и интервенций они потеряли голову. Все указывало на то, что открытые революционные трибуналы с правом на защиту имели бы ту же эффективность с намного меньшим числом злоупотреблений и случаев развращения. Нужно было отменить процедуры Инквизиции». [16]

Ленин защищал работу Феликса Дзержинского: «Что удивляет меня в воплях об ошибках ЧК, – это неумение поставить вопрос в большом масштабе. У нас выхватывают отдельные ошибки ЧК, плачут и носятся с ними. Когда я гляжу на деятельность ЧК и сопоставляю ее с нападками, я говорю: это обывательские толки, ничего не стоящие». [17]

Как пишет Троцкий, Ленин был категоричен: « – Вздор, – повторял он. – Как же можно совершить революцию без расстрелов? Неужели же вы думаете справиться со всеми врагами, обезоружив себя? Какие еще есть меры репрессии? Тюремное заключение? Кто ему придает значение во время гражданской войны, когда каждая сторона надеется победить?». [18]

В работе «О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности» он объяснял: «Надо и здесь посмотреть правде в лицо: беспощадности, необходимой для успеха социализма, у нас все еще мало, и мало не потому, что нет решительности. Решительности у нас довольно. А нет уменья поймать достаточно быстро достаточное количество спекулянтов, мародеров, капиталистов… нет достаточной твердости в судах, которые, вместо расстрела взяточников, назначают им полгода тюрьмы. Оба недостатка наши имеют один социальный корень: влияние мелкобуржуазной стихии, ее дряблость. Во время революции максимальная энергия равнозначна максимальной гуманности». [19]

«Колебания и слабость стоят дорого. Чем с большей решимостью ведется борьба, тем она короче, тем больше вероятность победы и меньше издержки. «Милосердие к тирании – это варварство», говорил Робеспьер в Конвенте». [5]

[1] Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 35, с. 53.

[2] Discours et Rapports de Robespierre, Ed. C. Vellay и The Writings of Thomas Jefferson, ed P.L.Ford.

[3] Маркс К., Капитал, глава XXIV.

[4] Маркс К, Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 299.

[5] Серж В. Первый год русской революции.

[6] Маркс К. Введение к гражданской войне во Франции.

[7] Marxismo Vivo №16, 2007.

[8] Троцкий, Л. Испанский урок – последнее предупреждение.

[9] «History of Jewish communities in Ukraine», http://jewua.org/fastov/

[10] Пятый созыв ВЦИКа, 2 сентября 1918 года ВЦИКа

[11] Ленин В.И. Уроки московского восстания.

[12] Ленин В.И. Пролетарская революция и ренегат Каутский.

[13] Лацис М. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией.

[14] Троцкий Л. Терроризм и коммунизм.

[15] Серж В. Портрет Сталина.

[16] Серж В. Воспоминания революционера.

[17] Ленин В.И. Речь на митинге-концерте сотрудников Всероссийской чрезвычайной комиссии 7 ноября 1918 г.

[18] Троцкий Л. О Ленине.

[19] Ленин В.И. О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности.

ПОДЕЛИТЬСЯ